Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных

Жизнь по сценариям Кустурицы
URL
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
17:54 

***

Она танцует, а не всё остальное
Пока ты держишь меня: рука в руке,
пока ты держишь меня: глаза в глаза,
я знаю, что всплыву при любом нырке,
я верю, что вернусь из любого за-
зеркалья, -мирья, в общем, любой -падни,
не изменившись ни единой чертой лица.
Пока ты держишь, я становлюсь сродни
любым героям прошлого, до конца
стоящим над воротами крепостей,
пока сигнал о помощи зря трубят
статисты черезвековых повестей.
О, если б я могла так держать тебя!


20:01 

Просьба

Она танцует, а не всё остальное
...Принеси мне удачу, принеси мне её побольше - давно не хватает.
Буду пить её алчно, набирая в обе ладони, от жадности проливая,
наполняться её прохладой, задорной, прозрачной, лёгкой, до звона по скулам.
Мне нужна она, правда, я устала тонуть с каждым вздохом, устала, что потонула.
Я б сказала, что плачу, только я давно не умею. Всё остаётся под кожей.
Принеси мне удачу. Передай с полуночным ветром, раз донести не можешь,
со случайным почти приветом, попутной птицей, бессонными поездами;
обернув в обрывок салфетки, подсунув в книжку - но хоть чуть-чуть передай мне!


11:43 

Немного грусти по Питеру

Она танцует, а не всё остальное
Я не умею журавликов — пусть самолётик будет,
выпадет из окошка, ляжет на ветер майский.
Тень заскользит треугольником по газонам и людям,
ляжет на полсекунды на детские веки маской.

Не говори: не удержится, мятой бумажкой свалится.
Пусть, пока я не видела, он долетел до моря,
птицей доверчивой ткнулся в тёплые чьи-то пальцы,
замер, улёгшись в руки, словно вернулся домой…

11:25 

***

Она танцует, а не всё остальное
Тает асфальт под подошвой,
плавится под шагами.
Стаи дворовых кошек
звонко просятся к маме.
Я раскрываюсь ветру -
чтобы напиться солнца.
Я разучилась верить,
что лето ещё вернётся.

15:02 

А вот с бардятника какого-то даже вроде цимесного видео есть

Она танцует, а не всё остальное
Основная выступающая - Хали (гитара, вокал, текст)
перкуссия - Милош Миерт
танцую я






17:39 

Бюллетень

Она танцует, а не всё остальное
Хотела бы прийти со стихами, а пришла с новостями.
Две недели назад умерла моя свекровь. Она несколько лет болела раком, но в итоге умерла от сердца.
А через несколько дней позвонил мой отец и сообщил, что умер мой младший сводный брат. От врождённой болезни.
Даже не знаю, что прибавить к этим новостям.

01:56 

Море Иванки

Она танцует, а не всё остальное
Этот рассказ написан
с полнейшего разрешения
чудесной девушки Маргитки
на использование фактов
её биографии


– Если я однажды умру, пусть у меня на могиле растут ирисы, – когда Иванка говорила что-нибудь подобное, я терялась, не понимая, шутит она или всерьёз.

– Ты что, настолько заранее готовишься к смерти?

– Настоящий католик готовится к ней с детства.

Иванка была хорошей католической хорватской девушкой из хорошей католической хорватской семьи. У неё даже было хорошее католическое хорватское имя по обычному российскому паспорту: Йоанна Маргарета. Большую часть существа Иванки составляли ноги. Они были воистину прекрасны: длинные, стройные, с крепкими округлыми бёдрами и тонкими, хрупкими на вид щиколотками. Но это только внешне; внутри большую часть Иванки составляла любовь.

Если вы думаете, что сейчас я примусь рассказывать о пустоголовой наивной девушке, бескорыстно практикующей промискуитет, то вы безнадёжно испорчены нашей литературой. Я собираюсь рассказать об Иванке, а она – совсем другое дело.

читать дальше

16:31 

Мария и война

Она танцует, а не всё остальное
__________ В Лемберге крыши круты,
__________ в Лемберге улочки гнуты.
__________ По крышам гуляют кошки -
__________ охотятся на голубей.
__________ В Лемберге чудо-погода.
__________ Марии скоро два года.
__________ Мария глядит в окошко
__________ глазами нет голубей.
__________ Няня над вышивкой дремлет –
__________ будто пастору внемлет:
__________ клонит голову, мелко
__________ седою трясёт косой.
__________ Марие на фартучек новый
__________ капает сок вишнёвый.
__________ На горку ягод в тарелке
__________ падает луч косой.

Мария родилась на десять лет позже века, и, значит, была на десять лет младше своего брата Павлуся. Она всегда, всегда, всегда знала, что она – чудесная девочка, и что вокруг неё всё чудесное, так же просто, как дети в других семьях знали, что отец утром уходит на завод или что курам надо давать зерно. Мария знала, что у неё кудряшки – просто золото, что щёчки – как яблочки и что все её любят. Нянюшка перешла Марии от Павлуся по наследству; она уже Павлусю досталась старенькая, а Марии и подавно, и нянюшку надо было жалеть. Но иногда было трудно, потому что хотелось на неё сердиться.

Вот уже несколько дней окна в детской не отпирались и были задёрнуты плотными портьерами, за которые нельзя было заглядывать ни в коем случае. Гулять Марию тоже не водили, хотя Павлусь гулял целыми днями, как хотел. Раньше, если Марию не пускали гулять, ей совали в утешение пряничек или конфетку, но теперь ничто не скрашивало печальное сидение в полутёмной детской.

читать дальше

02:32 

Подумала, что

Она танцует, а не всё остальное
не все здесь читают меня в других социальных сетях.

Новых стихов нет и пока не будет, потому что я серьёзно болею.
Руки и ноги у меня на месте. А вот сочинять не могу. Голова-с.

20:48 

Падая половину секунды на холодную галечную насыпь

Она танцует, а не всё остальное
Нет, войны ещё нет, Светланка – это разбилось небо,
голубые осколки легли на землю, мы к ним пойдём купаться
и у кромки воды увидим мальчишку, изогнувшегося нелепо
на зелёной и яркой траве, и вынем браунинг тёплый из пальцев.
Собери пока землянику, Светланка, её много рассыпано возле,
и стрекозы чисто и ясно гудят, сверкая на крыльях солнцем.
Поспешим. Не гляди на берег – с каждым ударом вёсел
мальчик меньше и меньше, и прочь от лодки несётся,
и сгорает в огне с травой и тропинкой и гулом и вечным летом,
и горит возле мальчика кто-то с ведром в руке, и знаешь, будто
мне знакомо лицо, но я не спрошу никого, не хочу ответа,
и вообще, войны ещё нет, Светланка. И пусть никогда не будет.

00:06 

Три письма

Она танцует, а не всё остальное
Дорогая София, белая роза Мюнхена.
Расскажи, пожалуйста, каково быть национал-предателем.
У меня есть новая идея: войне очень грустно радоваться.
Как тебе мысль? Я её напишу на листовке.
Я хочу, чтобы её прочитали студенты и горожане.
Это называется "экстремистские настроения".
У вас такое бывало?

Дорогой Федерико, прости, что по-цыгански запросто.
Мне очень важно узнать, каково быть врагом нации,
как это - быть обвинённым в сочувствии без национального признака,
в солидарности с кем-то, кого государство обязало презирать и преследовать.
Дело в том, что я написала стихи с таким вот сочувствием.
Но, впрочем, кому придёт в голову судить за сострадание, правда?
И уж тем более пытать или расстреливать.

Уважаемый Виктор де Чили, вы меня совсем не знаете.
Но, очень надеюсь, ответите, потому что мне нужно.
Случалось ли вам слышать разные грубости по поводу ваших песен?
Говорят, что ненависть не смертельна.
Но я немного волнуюсь.

21:20 

***

Она танцует, а не всё остальное
Хороните мёртвых. Таков закон.
Смерть не хочет ведать дат и имён.
Не носите кости. Не храните прах.
Успокойте память – не целуйте плах.
Отпускайте мёртвых: не тащите в ад
ваших слёз и слов, свечек и лампад,
не держите смерть в темноте углов.
На платке души каменных узлов
не вяжите — дыры ими не закрыть.
Забывайте мёртвых: нам дано забыть.
Закрывайте лица патиной годов.
Не ходите денно по тверди гробов,
на сосновых крышках не ложитесь спать.
Забывайте мёртвых: надо забывать.
Ставить чашку там, где их ставил – две.
Где тропа узка – не идти в траве,
чтобы место дать чьей-то паре ног.
Удалить контакт и не ждать звонок –
ни письма,
ни встречи
поутру в метро.
Ни тепло сжимать.
Ни шутить остро.
Не просить
и в долг больше не давать.
Раздарить игрушки.
Выкинуть кровать.

Не считайте мёртвых. Таков совет
от того, чей счёт идёт – много лет.

22:35 

Никогда

Она танцует, а не всё остальное
Я никогда не родилась в Париже,
где смехом брызжет
из кафе-шантанов,
не ела в жизни жареных каштанов
и не спала под старой острой крышей.
Я никогда не родилась в Варшаве,
не бегала босая по брусчатке,
не засыпала в бабушкиной шали
и не качалась на резной лошадке.
Мне негде брать мотивы и напевы:
я никогда не родилась в кочевье,
и никогда не выросла на Волге,
и вечера мои бывали долги -
но очень редко чем-нибудь согреты.

Я никогда не родилась поэтом.

23:39 

О странном

Она танцует, а не всё остальное
Страннейшая ведь вещь - красота!
Вот что меня измучило:
шиповник не цветёт без куста,
диковатого и колючего.
Бывает и страннее порой:
любя красоту цветочную,
с основой её, скучной, сырой
расправиться не прочь иной.

19:01 

Когда будет лето

Она танцует, а не всё остальное
Когда будет лето, я лягу спать в траве, а дочь принесёт кувшинки,
станет свивать венок, лепестки будут мяться, падать, цветы - плешиветь,
а в синей воде вверху кто-то возьмётся мочить-полоскать бельишко,
выполощет как следует, в реку выжмет воды излишек.
Дочка наденет венок из кувшинок на шею и станет индийской богиней,
пальцем коснётся той точки на лбу, где чёрным рисуют бинди,
и станет плясать, обернувши бёдра тяжёлой от влаги тканью.
А я буду спать и спать в мокрой траве, осыпанная лепестками.

18:08 

Кровь красная. Вода мокрая.

Она танцует, а не всё остальное
Одиннадцать лет без недели. С вечера собран ранец.
Ты проверяешь: кровь — красна, если пораниться.
Кости, наверное, белые. Белки и зубы — так точно.
И с этой отчаянной мыслью тебя усыпляет ночь.
Утром ты чистишь зубы, добела трёшь их щёткой.
Плещешь водой (мокрая) на слишком смуглые щёки.
Слишком смуглые руки. Слишком тёмные пальцы.
Но кровь-то, кровь же не врёт! Краснеет, если пораниться!
Новое знание жжётся, свербит безумолчным зуммером.
Они хотят, чтоб ты не был. Они хотят, чтоб ты умер.
Разве руки и пальцы человека делают зверем?
С этой отчаянной мыслью ты выходишь за дверь.

Тебе пятнадцать, девятый. Косички, веснушки, кеды.
Вчера ты плакала в голос над глупыми детскими бедами.
Любовь не делает старше — спину сгибает вина.
Оказывается, так важно, в кого ты вдруг влюблена!
Прощают девчонкам и гопника, и дурака, и убийцу,
но горе, если случилось в другую девчонку влюбиться.
Как непрочна на поверку родительская любовь,
как иллюзорна дружба, товарищество — тем более...
Словечки, жесты и шуточки (что смешного в насилии?!):
теперь до конца десятого тебе терпеть и сносить их.
Они только дразнятся, правда? Они ничего не сделают!
Но ты уже привыкаешь к желанию, чтоб тебя не было.

Тебе тридцать семь. Или сорок. Немного за шестьдесят.
Не тронешь мухи. А может, ничто для тебя не свято.
Тёмные руки. Белые. Котики. Дочь. Одна.
Карьера была успешна. Не поднялась со дна.
Утром — вафли и кофе. Не любишь смотреть сериалы.
Рыбачишь. Готовишь. Гуляешь. Устраиваешь скандалы.
Никто не помнит. Раз в год сотни людей тебя чествуют.
Ты любой. Ты любая. Просто кем-то вычеркнут из человечества.
Как бы много ни было «кого-то», как ни било бы это по жизни,
для тебя есть особая заповедь, эта заповедь: не расскажи.
Не страх свой, не мысль, а знание, безыскусно и немо:

Кровь красная.
Вода мокрая.
Чтоб ты умер.
Чтоб тебя не было.

21:30 

***

Она танцует, а не всё остальное
Стены, и стены, и стены
стынут в тени морозной.
Стены, и стены, и стены,
и где-то в простенке - воздух;
а в горло вдыхается стужа...
Наледь на окнах и лужах,
на проводах и ступенях.
Ветер по рту бьёт розгой.

Улицы льются тенью,
стелются сонной Летой,
клеят на ноги стенам
белые гладкие ленты.
Лавки и двери пежит.
Двор до смерти заснежен:
смел пораздвинуть стены.
Иду во дворе по колено.

А где-то в простенке - звёзды...

23:27 

Немного о жизни консьержек в московских многоэтажках

Она танцует, а не всё остальное
Однажды меня окунули в холодную воду, и тут же я, жадно и испуганно глотая воздух, услышала над собой слово: "Варвара". Прошло уже сорок лет с тех пор, а я до сих пор постоянно слышу это слово. Правда, последние лет восемь к нему добавилось ещё одно: "Игоревна". Почему чем ты старше, тем важнее, как звали твоего отца? Ведь по-настоящему ты от него зависишь, наоборот, в самых юных годах.

Я, впрочем, своего в глаза не видела. Не принято у нас в семье.

Ко всему, что я уже сказала, осталось добавить, что я консьержка в московской многоэтажке. Почему я консьержка? Надо же мне кем-то быть, кроме как Варварой Игоревной.

Кроме меня, из украинок в консьержках здесь пожилая Евдокия Дмитриевна, очень полная женщина лет на десять старше. Но мы с ней не горазды друг с другом чаи пить. Если Евдокия Дмитриевна вдруг заглянула ко мне со шматочком сала и кульком конфет, значит, опять решила, что я её сглазила. Обязательно тогда посидит со мной, чашку чая из рук примет да посмотрит, чтобы я и от сала попробовала, и от сладкого. А у самой, как у цыганки, ворот и рукава изнутри все в булавках. Тёмная женщина.

Остальные консьержки здесь - узбечки. Мы с ними неплохо ладим: здороваемся.

Консьержечная размером полтора на три, из них метр в ширину выгорожен на туалет. Я - женщина одинокая и некрупная, мне для жизни хватает. У меня здесь стол, диван, телевизор и электрический чайник. В столе много отделений и полочек, там я держу посуду и всякую бакалею; а в диване устроила комод, чтобы одежду хранить. Труднее всего ее стирать, конечно. На прачечную я тратиться не могу, так что вся надежда на хорошее настроение домового.

Да нет, в консьержечной, конечно, никакого домового нет и быть не может. Не живут они в таких местах. Нет печи или духовки - не будет и маленького хозяина. И из того дома, где духовкой подолгу не пользуются или не моют плиту, они быстро уходят. Но в больших домах они, поосвоившись, полюбили друг к другу на чай заходить. В деревнях такого не было: не нравится домовым из-под крыши вылезать. А тут вроде бы из дома вышел и в доме остался. Вот и ко мне в консьержку заглядывают. Им, главное, стол накрыть, обязательно с хлебом и молоком, да обещаний наделать: они большие лакомки и до молока, и до баб в соку. Бывает, свет выключишь и слушаешь. Вот: пришёл, чавкает, блюдцем позвякивает. Усы отёр, проверяет, чисто ли на полу, нет ли паутины по углам. Плохой хозяйке домовой никогда помогать не станет. Пока он ходит, надо голую ногу из-под одеяла высунуть: он её обязательно пощекочет, чтобы вовсе одеяло откинула. А ты вздыхаешь: "Ах, никакого покоя, замочено, да нестирано, встать, не встать мне..." Пойдёт в раковину глядеть. Поплещет, поплещет; утром только отжать да на обогревателе развесить. Руки вытер и уже возле дивана ходит. Откинешь одеяло, будто во сне, а на тебе - мужской пояс. Ну, хозяин попыхтит, похныкает и уйдёт с зарёй восвояси.

А другой раз снова придёт, снова молоко пить будет и в раковине плескаться, потому что надежды не теряет: однажды пояса не наденешь.

Что греха таить, бывает, и не надеваю. Баба я ещё не старая, тоже тяжело одной ночевать. А домовые приласкать умеют.

А ещё, бывает, столкнутся двое возле кружки и давай драться. Уж не знаю, за молоко или за Варвару Игоревну. Повыдёргивают друг другу мех из бород и разойдутся, а одежду потом с утра сама стирай да ещё и молоко вытирай разлитое. Эти мне мужики...

Днём у нас в подъезде спокойно. "Коробейники" обычно знают, в какой подъезд лучше не соваться. Хулиганов нет, наркоманов тоже. Один раз на моей памяти пожар был. В основном, расклейщиков рекламы я шугаю и принимаю от курьеров разные покупки для жильцов. Евдокии Дмитриевне вон меньше везёт: то в лифте напрудят, то лампочки на лестнице повыбивают - а за лишние вызовы ремонтников нас разносят! Потому, наверное, она и нервная такая. На кошек кричит. Зря: тут из них каждая вторая - хока.

У бабки в Полесье как-то считалось, что не своя душа в чёрных кошках сидит. Но все хоки, что я видела, серые, пушистые или так, в полосочку. Хока - то же, что домовой, только домовой вылупляется из умершего хозяина, а хока - из тех, у кого хозяйства при жизни не было. Это я со слов домовых рассказываю, сама я хок никогда до Москвы не видела, ни в Киеве у мамы, ни у бабки в селе. Так вот, хоки с хозяйством управляться не умеют; если их в дом принести, только зря посуду колотят да ночами топают. Ноги они не щекотят, а обкусывают, и баб ласкать не умеют. Но совсем бесполезными их назвать нельзя. Во-первых, они очень любят детей, оберегают их и всегда помогут. Во-вторых, они горазды гонять всякую дрянь, в доме или не в доме. Мне это важно: нечисть любит лезть в те подъезды, где есть беспокойцы. А у меня их две штуки, один на восьмом этаже и один - на пятнадцатом. Отчего они умерли, Бог весть. Меня не задирают, и ладно. Обычно они сидят возле оставленных кем-нибудь пивных банок. Им, наверное, так привычней. Оба - молодые парни, только один высокий и тёмненький, а другой щуплый, рыжий. Первый в трусах, а второй в толстовке и штанах, таких, которые на ходу болтаются, как у казака при Мазепе. В каждом подъезде есть беспокойцы, мне ещё повезло, что у меня только двое.

Кошек, пусть они и хоки, нельзя кормить объедками или мясными обрезками. Потому что на объедках крысы жиреют, потом же и выглядят они неопрятно, и запах от них бывает. Кошкам я покупаю "сушку"; насыпаю в закутке у мусоросборника, наливаю воды. Там, в закутке, они глаз никому не режут.

Если Евдокия Дмитриевна идёт мимо, когда я с кошками вожусь, обязательно три раза плюнет.

Раз в месяц звонит мне дочка из Киева. Она у меня парикмахерша. Сейчас она Соня, а лет через пятнадцать будет Софья Васильевна. Таким, как мы, в парикмахерской хорошо: с любого человека волос возьми да делай, что хочешь. Хочешь, министра в себя влюби! Хотя в такие парикмахерские министры не ходят, а над пенсионерами колдовать неохота. Ни корысти, ни душевного интереса. Почему же она тогда парикмахерша? Да потому, что надо же кем-то быть.

Соня спрашивает, как у меня здоровье и хватает ли на еду. Здоровье у меня всегда хорошо и голодной я не остаюсь, так что дальше она мне о внучке рассказывает. Ей сейчас должно быть почти два года. Хорошая девочка: они в таком возрасте все хорошие.

Вечерами немного боязно бывает. Днём все опасности спят, а ночью со мной кто-то из домовых. Вечером же надо обойти подъезд, а беспокойцы могут всякое притянуть. Сначала я и их самих боялась, конечно. Иная мёртвая душа вроде тихо сидит, а потом вдруг накинется или давай лампы бить, стеклом брызгаться. Но мои двое никогда не хулиганят. Верно, при жизни нахулиганились. Чего они здесь делают? Наверное, ждут кого-нибудь. Не мстить же собираются, кому им мстить на лестнице. Так вот, вечером обязательно надо взять с собой хоку. Обход идёт от крыши. Доезжаешь до семнадцатого этажа, выходишь, смотришь на лестнице под чердаком,спускаешься до площадки шестнадцатого, заглядываешь в фойе перед лифтом, спускаешься до площадки пятнадцатого... и так до первого этажа. Возле беспокойцев надо кота держать покрепче, мёртвых душ хоки тоже не любят. А уж если наткнулась на кого-то из этих, дурных, тут надо кота выпускать и из кармана метёлочку липовую выхватывать. И гнать, гнать вниз! Без хоки не получится, да и с хокой отступает эта дрянь неохотно, но стоит вытолкать из подъезда, а там уже четверо-пятеро серых кошек дожидается. Не успеешь "Отче наш" припомнить, как от дряни - одни клочки по закоулочкам.
Так, в общем, и сегодня вышло. А потому стою я и смотрю, как кошки когтями машут; другой подумает, что они между собой дерутся. Но не Алим. Оборотни дрянь тоже видят.

читать дальше

01:09 

***

Она танцует, а не всё остальное
В сад прилетала птица,
воды из пруда напиться.
Упавший гранат клевала,
пачкала грудку алым.
От сласти пёрышки слиплись...
Солнце играло в листьях,
сверкало в ранах гранатов.
Зёрна текли ароматом.
В траве, румян и взлохмачен,
спал толстогубый мальчик.
Птица граната наелась,
птенцов кормить полетела;
забили по воздуху крылья,
мальчика тенью накрыли,
а с клюва капля упала,
губы окрасила алым,
скатилась блестящей бусиной.
Мальчик спал и не проснулся.

4 января 2014

16:53 

Мостик (на конкурс "Игра")

Она танцует, а не всё остальное
Там, где старый мостик,
река играет в кости.
С ней играет лес.
Так, на интерес.
Выпадет, что выпадет.
Кто-нибудь да выиграет.
Черепушка, дыркой глаз -
это раз.
И другая голова -
вместе два.Там, где старый мостик,
река играет в кости.
С ней играет лес.
Так, на интерес.
Выпадет, что выпадет.
Кто-нибудь да выиграет.
Черепушка, дыркой глаз -
это раз.
И другая голова -
вместе два.
Три, четыре, пять, шесть.
Шесть — если найдётся челюсть.
Я тихонько прихожу,
я на партию гляжу.
Лишь бы мама не узнала,
она сюда не разрешала...
Лес ворчит,
река журчит.
У берега – камни.
Не трогай, река, меня!
Я быстренько, быстренько.
Увидел в камнях искорку.
Не клад, а портсигар,
кому-то был в подарок.
«Милый юнкер Вадик!
Прошу не забывать!»
В стёклышках, серенький.
Спешу на берег.
Там, где старый мостик,
река играет в кости,
на счастье их целует,
жулит напропалую.
Не выиграет лес,
зря вообще полез.
Скоро кончатся все кости,
новые кидать под мостик...
Три, четыре, пять, шесть.
Шесть — если найдётся челюсть.
Я тихонько прихожу,
я на партию гляжу.
Лишь бы мама не узнала,
она сюда не разрешала...
Лес ворчит,
река журчит.
У берега – камни.
Не трогай, река, меня!
Я быстренько, быстренько.
Увидел в камнях искорку.
Не клад, а портсигар,
кому-то был в подарок.
«Милый юнкер Вадик!
Прошу не забывать!»
В стёклышках, серенький.
Спешу на берег.
Там, где старый мостик,
река играет в кости,
на счастье их целует,
жулит напропалую.
Не выиграет лес,
зря вообще полез.
Скоро кончатся все кости,
новые кидать под мостик...

Пока я падаю, я всё-таки лечу

главная